Статусы не делайте больно тем кто вас любит

По умолчаниюПалачиха

Палачиха
Written by А.Семенов
Рассказ из старинной жизни
Хотя на дворе в ленивой жаркой истоме плавился июльский полдень, в кабинете было прохладно и сыровато от свежевымытых полов. Почти неуловимо, но приятно пахло турецким табаком. Ольга Николаевна в шелковом темно-синем капоте (гостей сегодня не предвиделось), обходила комнаты, проверяя, хорошо ли все убрано. Войдя в кабинет мужа и убедившись, что все в полном порядке, она задумалась о чем-то и присела на кожаный диван. Ей нравилось задерживаться здесь и грустить, вспоминая о милом ее сердцу супруге, уехавшем из усадьбы по делам службы.
“Ах, друг сердечный, Алексей Аркадьевич, зачем же ты покинул так надолго любящую тебя молодую супругу? И сколько же еще мне томиться здесь в тоскливом ожидании твоего возвращения?” Тяжело вздохнув, Ольга Николаевна в мечтательно-грустной задумчивости оглядывала до боли знакомую комнату. Все здесь говорило об Алексее: бюро резного дуба с множеством ящичков и секретов, за которым он работал, книжный шкаф полный редкими фолиантами, чопорно золотящимися своими корешками, роскошные коллекции восточного оружия и трубок. Ох, какие чудные воспоминания навевала ей эта обстановка.
Еще года не прошло, как они поженились, и поэтому молодые супруги пребывали на самом пике своих романтических отношений. Алексис был большой затейник и фантазер, и ему было мало интимного общения на их обширном супружеском ложе в розовой спальне. Часто он предпочитал назначать молодой жене любовные свидания в этом кабинете в самое неожиданное время. И она прибегала к нему, как девчонка на первую встречу с любимым, прячась от слуг, охваченная пламенем стыда и сладостного предвкушения. Дверь запиралась изнутри, и начиналась восхитительная любовная игра. Они пили вино и курили трубки, играли в карты и целовались, а потом, срывая с себя одежду и разбрасывая ее по всем углам, сливались в страстных объятиях. Он был неистощим на выдумки и неутомим в любви. А она отдавалась ему со всею страстью созревшей для любви молодой женщины. Восхитительно умелый любовник, он умел ласками заставить роскошное белое тело то замирать, то трепетать на тысячи ладов, чтобы потом, приняв его плоть в себя, впасть в экстатическое состояние по силе и полноте сравнимое, быть может, только со смертью, но такое сладостное, что за него не страшно было и умереть. Очень скоро в результате этих свиданий все ее существо оказалось насквозь пропитано любовным дурманом, и она уже не представляла себе жизни без этих бурных амурных утех.
Год пролетел как один день, и тут разразилась катастрофа. Прибыл фельдъегерь со срочным пакетом. Алексей Аркадиевич, секунд-майор Конногвардейского полка, срочно вызывался в Петербург по служебной надобности. Ей пришлось остаться здесь в имении до тех пор, пока он не управится с делами и не приведет в порядок дом в столице, тогда он вызовет ее к себе. Все это могло затянуться на пару месяцев, и пока она вынуждена была тосковать в этом, вдруг ставшем постылым, доме, делая вид, что занимается хозяйством, и нехотя, только из вежливости, общаясь со скучными соседями. Но пламя страсти не потухло в ней, оно лишь, как тлеющие угли слегка подернулось пеплом, который скрывал невыносимый жар внутри.
Вот и сейчас, сидя на диване, который был самым важным свидетелем и прямым участником забав молодых супругов, она почувствовала, как от его кожаной поверхности, сквозь тонкий шелк капота, в ее тело проникают тревожащие флюиды похоти. И ей так захотелось потереться своим изголодавшимся по ласке телом об эту прохладную кожу, распластаться на нем, сорвать с себя одежду и… Одна ее рука уже шарила по дивану, другая блудливо скользнула разрез капота и устремилась к изнемогающему от желания и набухшему соками лону.
- Господи! Прости и помилуй мя грешную! Не остави меня красотою твоей… - Пробормотала она слова молитвы и страшным усилием воли заставила себя подняться с дивана и подойти к окну. Слегка раздвинув кисею занавесок, она посмотрела на двор. Рассеянный свет, отраженный от залитого ярким солнцем двора мягко осветил ее лицо и фигуру. Ольга Николаевна была очень красива. На атласных щечках играл свежий, как на наливном яблочке, румянец. На чуть полноватом овальном лице сияли большие карие глаза опушенные длиннющими черными ресницами. Небольшой прямой носик, припухлые яркие губы, белая нежная шея. Густые каштановые волосы заплетены в тугую косу и уложены вокруг головы в виде короны. Все это было так гармонично и аристократично, что заставило бы замереть в восхищении самого придирчивого к женской красоте столичного художника. Хотя она была среднего роста, но царственная осанка и надменное выражение лица, делали ее как будто выше. Тугое, полное здоровьем тело проступало всеми своими прелестями через ткань платья, и от этого можно было свободно любоваться зрелой пышностью ее груди, стройной талией и крутыми бедрами. Словом, у окна стояла двадцатилетняя русская красавица-барыня, во всей силе и прелести этого слова.
Двор был почти пуст - в полдень, после обеда, православным крестьянам полагалось спать, и только дворовый мальчишка бегал по брусчатке между двумя флигелями взапуски с лохматой собакой, да молодой конюх Тихон сидел на скамье и негромко, но очень искусно натренькивая на балалайке “Камаринского мужика”.
“Скучно…” - барыня томно вздохнув, отвернулась от окна и снова принялась оглядывать кабинет. На стене оббитой зеленым штофом висел большой парадный портрет. Из тяжелой золоченой рамы на нее надменно глядел покойный тесть, в парике и генерал-аншефском мундире с голубой лентой через плечо. Только сейчас она обратила внимание на то, как сильно он похож на сына: те же глаза с ироничным прищуром, тот же волевой подбородок с глубокой ямочкой, та же упрямая складка на губах. И тут тоска по мужу с удвоенной силой навалилась на нее. Ну просто сил никаких не было, до чего она жаждала немедленно увидеть своего Алексиса, и почувствовать на себе его сильные руки, солоноватую сладость его губ, и… В ее прекрасных глазах блеснули было слезы, но не в ее гордом характере было распускать нюни. Откуда-то из глубины души на смену отчаянию стали подниматься возмущение и злость. Почему это она должна тут с ума сходить от тоски, а все кругом даже не замечают этого! Ей так захотелось выместить на ком-нибудь свою досаду, что слезы немедленно высохли. Черные собольи брови двинулись к переносице и между ними пролегла чуть заметная складочка гнева. Полные губки капризно поджались. Как ни странно, но это гневливо-капризное выражение лица так шло к ней, что даже еще больше красило ее. В нем проявлялась вся ее внутренняя сущность - то естественное место которое она занимала в этом мире. Да, она - урожденная княжна Турусова, а ныне княгиня Замойская, владелица более пяти тысяч душ и огромных угодий. И она не будет вот так просто проливать бесполезные слезы, а весь мир оставаться холодно-безразличным к ее страданиям. Она - хозяйка этого мира, и если мир так плохо ведет себя по отношению к ней, то она научит его хорошим манерам! Уж будьте уверены!
Взгляд ее рассерженных и прекрасных глаз упал на длинную деревянную банкетку, стоявшую под портретом. И тут она вспомнила одну сцену свидетельницей, которой стала около месяца тому назад, незадолго до отъезда князя Алексея.
Тогда, проходя мимо дверей кабинета, она услышала из-за двери какой-то шум и даже, как ей показалось, женский визг. От неожиданности и удивления она, позабыв о приличиях, без стука вошка в комнату. Ее глазам предстала странная сцена: муж стоял посредине комнаты, его камзол валялся рядом на кресле, батистовая рубашка распахнута на широкой груди, в руке он сжимал хлыст для верховой езды. Перед ним на отодвинутой от стены этой самой банкетке лежал животом вниз Николка, дворовый мальчик-казачок. Он был без штанов и бос, красная сатиновая рубашка задрана до подмышек. На белой гладкой коже круглых упругих ягодиц горели несколько ярко-пунцовых рубцов. Мальчишка пронзительно выл: “Простите Христа ради! Прости-и-ите Христа ради-и-и!!” Голос такой высокий и звонкий, что Ольга Николаевна приняла его за девичий. Князь Алексей вздрогнул от неожиданного вторжения супруги, и, ей даже показалось, бросил на нее сердитый взгляд, но тут же оправился и улыбнулся ей.
- Это ты, ма шер! Представляешь, этот маленький негодяй чистил и сломал мою лучшую трубку! Вот высеку, тогда и прощу! – прикрикнул он на продолжавшего выть мальчика. – Прости, Оленька, я должен закончить. Если хочешь – можешь подождать здесь.
С-с-ть! – хлесткий удар обрушился на голый зад, новый огненный, быстро темнеющий след отпечатался на коже.
- А-а-а-а!!! Простите Христа ради-и-и-и!!!
Ольга Николаевна широко раскрытыми глазами смотрела на Николку. Он всегда ей очень нравился – этакий золотоволосый ангелочек, будто сошедший с картины Боттичелли. Ей стало жалко его и она уже хотела попросить Алексея Аркадиевича пощадить и отпустить мальчишку, но тут заметила как сладострастно горят глаза ее мужа, как напряженно сжаты его красивые губы – такое лицо бывало у него в минуты наивысшего наслаждения при их интимной близости. Боже, на панталонах Алексиса чуть ниже пояса явственно обозначился жесткий бугорок. Вид этого бугорка моментально привел всегда готовую к любовным играм женщину в состояние крайнего возбуждения. И тут же она почувствовала, что вопли наказываемого, его содрогающееся под ударами хлыста юное тело, залитое слезами хорошенькое личико, корчащиеся от боли, красивые, как девушки босые ноги – все это вызывает в ней новое, непреодолимо сладостное чувство жестокого сладострастия.
Когда Алексей Аркадиевич выпроводил выпоротого Николку, супруги тут же заперлись в кабинете и слились в объятиях. В тот раз их взаимные ласки и бесконечные соития были еще более страстными и упоительными чем обычно.
- Барыня, барыня, сударыня-барыня, - серебристый девичий голосок, вторивший сменившей мелодию балалайке, прервал грезы Ольги Николаевны, задумчиво стоявшей посреди кабинета.
Встрепенувшись она легкой походкой подошла к двери и бесшумно отворила ее. В большой гостиной, куда выходила дверь кабинета горничная Любаша тряпкой протирала мраморного Купидона. Ольга Николаевна взяла ее в дом из простых дворовых за внешность. Чувствуя силу собственной красоты, и будучи женщиной с сильным характером, молодая княгиня не боялась окружать себя хорошенькими служанками, наоборот, она вполне справедливо считала, что они только подчеркнут ее собственную прелесть. Любаше было лет пятнадцать и она была красива той слегка грубоватой, но чувственной деревенской красотой, которая так неотразимо действует на пожилых помещиков на покое и нередко заставляет их окружать себя на старости лет целыми гаремами из таких вот крестьянских нимф. Скуластое и губастенькое личико с курносым носиком, ладная и крепкая, как июньская репка, фигурка с налитыми торчащими в стороны грудками и тугим круглым задом делали Любашу одной из ярких представительниц этой породы.
Незамеченная горничной княгиня, продолжая грозно хмурить брови, молча наблюдала, как та, тихонько напевая и пританцовывая, возила тряпкой по обнаженному мраморному телу крылатого отрока. Добравшись до фигового листка Любаша шлепнула по нему тряпкой и мелодично рассмеялась.
- Любка! – усиленный отдававшимся под высоким потолком эхом, грозно прозвучал голос Ольги Николаевны. – Ты что же это, мерзавка этакая, делаешь!
- Ой! Барыня! – от неожиданности Любаша выронила тряпку.
Нас секунду девушка застыла в смущении, потом быстро присев, подхватила тряпку, подбежала к барыне и неуклюже делала непривычный пока для нее книксен. Совсем растерявшись от своей неловкости, она бухнулась на колени и согнулась в глубоком поклоне, теребя тряпку в руках.
Барыня молчала. Она глянула на большое зеркало и заметила, как в нем отразилась вся эта пикантная сцена: величественно прекрасная госпожа, неумолимая, как богиня правосудия, а перед ней коленопреклоненная хорошенькая рабыня, с трепетом ожидающая решения своей участи. Забавным контрастом к этой чувственной сцене звучала мелодия “Барыни”, доносившаяся из окна. Ольга Николаевна почувствовала, как теплая волна удовольствия, зародившись где-то середине груди, мягко разливается по телу заставляя напрячься мышцы живота, подступая к горлу, отдаваясь легким приятным шумом в ушах. Наслаждаясь ситуацией, она не спеша, внимательно, будто в первый раз, разглядывала Любашу. На девушке было серое платье немецкого покроя с белыми фартучком и маленьким чепчиком на голове, из-под которого сбегала и змеилась по согнутой спине длинная русая коса. Такие наряды только недавно стало модно надевать на горничных в богатых домах Петербурга и Москвы. Европейский покрой платья делал картину еще более пряной, поскольку, пусть чисто внешне, но выравнивал статусы госпожи и служанки. Щеки девушки постепенно заливала краска стыда. “Как это все-таки приятно”, подумала княгиня: “Эта девка – моя собственность, вещь. Я могу сделать с ней все, что захочу. Захочу – накажу, захочу – пощажу. И она это знает и очень боится меня. Как приятно! Прелесть, что такое!”
- Встань! – от того удовольствия, которое она сейчас испытывала, ее голос стал звучать мягче, чуть ли не ласково. Девушка робко поднялась и вытянулась в струнку, только руки продолжали нервно теребить тряпку. Княгиня неторопливым, плавным движением взяла Любашу за подбородок и приподняла ее лицо (ростом Любаша была ниже княгини). На хорошеньком статусы не делайте больно тем кто вас любит личике горничной отчетливо отражались обуревающие ее чувства: стыд, страх и покорность. Ольга Николаевна с наслаждением разглядывала Любашино лицо, та же, наоборот, пыталась отвести куда-нибудь свои глаза, на которые уже наворачивались слезы. Ноздри княгини слегка подрагивали, яркие губы чуть изгибались в едва заметной сладострастной улыбке, казалось что ее глаза хищно светятся.
- Ну! – наконец прервала молчание барыня, не отпуская подбородка своей крепостной. – Сколько раз я тебе говорила, что нельзя стирать пыль тряпкой, а только пером? Говорила, дрянь ты такая, а? – Мурлыкал сладкий голос. - А кланяться я тебя, мерзавка, как учила? – И без всякой паузы, не дожидаясь ответа, всей ладонью влепила Любаше звонкую пощечину. Больно. Голова мотнулась. Щека девчонки запылала. Покатились слезы, оставляя за собой поблескивающие следы. “Боже мой, как сладко!” - беззвучно простонала княгиня: “Ах, как это хорошо”. По второй щеке оплеуха прозвучала еще громче.
- И-и-и-иии! – на какой-то неприлично высокой ноте, не завыла, а как-то запищала Любаша, потом всхлипнула и заревела гуще: - Ы-ы-ы-ы-ы! – Слезы уже потоком заливали ее пунцовые щеки, как-то сразу распухшие губы скривились кособокой подковой, обнажая крупные белые зубы, глаза сощурились в узкие щелки, из носика текло. Лицо ее стало ужасно некрасивым, но, совершенно непонятным образом, остро привлекательным и возбуждающим. Это была завораживающая, непостижимая и уродливая красота человеческого страдания, которая во все времена притягивала к себе людей: простых смотреть на площадные казни, великих создавать бессмертные творения искусства – высокие трагедии.
Восторг и упоение переполняли Ольгу Николаевну. Всем своим существом она впитывала в себя это дикое счастье власти и обладания, наслаждение беспомощностью и унижением беззащитной девушки, отданной в полное распоряжение своей повелительницы. “Еще, еще, я хочу еще!” - стучалась в голове восторженная мысль. Но вся эта буря чувств, тугим смерчем бушевавшая внутри, никак не отразилась на внешности княгини – она оставалась спокойной, суровой и восхитительно красивой. Ее волнение выдавали только легкое подрагивание чувственных губ и ноздрей, да расширенные зрачки прекрасных глаз.
- Дурно прибираешься, дурно прислуживаешь, деревенщина неотесанная! Тебе не в доме служить, а за свиньями убирать!.. Пойдешь в людскую, разденешься и придешь в зеленый кабинет в одной рубахе. Сечь тебя буду! – все это княгиня произнесла ледяным тоном, не повышая голоса.
Чуть замешкавшись Любаша повернулась и быстро-быстро засеменила к двери, ведущей в анфиладу. На ходу она громко всхлипывала и подвывала, высоко приподняв плечи, прикрывая лицо ладонью и прижимая тряпку к груди.
Ольга Николаевна повернулась и вошла в кабинет, прикрыв за собой дверь. Только оставшись одна, она, наконец, дала волю своим эмоциям. Прерывисто дыша, она прислонилась к двери спиной. Теперь и ее щеки порозовели, глаза закатились, а губы приоткрылись, будто для поцелуя. С минуту она постояла так, с закрытыми глазами, блаженно покачивая головой из стороны в сторону, и бессознательно поглаживая себя по шее, груди и животу. Наконец, слегка встряхнув головой, она пришла в себя и решила, что нужно подготовиться к возвращению Любаши. “Хочу, хочу, хочу…” - как заклинание, она все время твердила про себя. Прежде всего нужно отыскать хлыст. Ах, вот он – на ковре с охотничьим оружием и снаряжением. Ольга Николаевна сняла хлыст со стены и очень внимательно рассмотрела его. Очень упругий стержень обвит, как спиралью полоской черной кожи, гладкой и лоснящейся. На самом кончике эта полоска свернута в петельку и это, почему-то, придает хлысту очень грозный вид. Рукоятка украшена мелкой кожаной бахромой и искусно отлитой из желтоватого металла волчьей головой, держащей в оскаленной пасти петлю, в которую продевается рука, чтобы не потерять хлыст во время скачки. Княгиня играючи помахала хлыстом, он со свистом рассекал воздух. Она попробовала согнуть его руками, и он довольно легко свернулся в кольцо. Орудие наказания было в полной готовности. Она хотела было отодвинуть от стены банкетку и поставить ее на то место, где та стояла, когда муж сек бедного Николку, но тут же подумала, что гораздо правильнее (и приятнее), если девка это сделает сама.
“Интересно, это очень больно?” - подумала княгиня и, решив тут же это проверить хлестнула себя по бедру. Неожиданно резкая боль обожгла кожу даже через платье.
- С-с-с-с! Как больно-то! – вскрикнула Ольга Николаевна, потирая ногу. Она откинула подол капота и, приподняв нижнюю рубашку, посмотрела на больное место. На гладкой коже отчетливо был виден красный след.
И тут она живо представила себе, какую адскую боль будет испытывать несчастная горничная во время порки. И снова сладкая волна побежала по ее телу. “Сейчас я буду сечь эту гадкую девку. Буду ее пороть, бить, бить и бить, чтоб она вопила, визжала… А она будет рыдать и умолять о пощаде… А я все равно буду ее пороть, пороть… Сильно и больно… Ах, как это сладко… Ох!” Она уже изнемогала от сладострастного предчувствия, и вдруг поняла, что все это очень похоже на то, как она ожидала и предчувствовала любовные свидания со своим возлюбленным супругом, а может даже эти сегодняшние переживания еще острее своей новизной и изумительной пикантностью. “Уф! Ну, это уже слишком. Получается, я люблю эту замарашку, так же как Алексиса… Ну, что за чушь!..” Влажный огонь желания переполнял лоно изнемогающей от страсти женщины. Сладострастные картины проносились перед ее внутренним взором. “Какая же она все-таки сладенькая девочка. Если бы она только могла знать, что я тут о ней думаю. Бедняжка. Она будет страдать только ради моей прихоти. И зовут-то ее как хорошо: Любовь, Люба, Любочка, Любаша…”
Раздался робкий стук в дверь. Ольга Николаевна вздрогнула, будто ее застали врасплох за чем-то непристойным. Сердце вешено колотилось в груди. Она зачем-то торопливо повесила хлыст обратно на ковер. Несколько секунд ей потребовалось для того, чтобы прийти в себя и скрыть почему-то охватившее ее смущение, но она быстро оправилась, и ее голос прозвучал жестко и властно,
- Кто там? Войдите!
Дверь медленно отворилась и в кабинет вошла Любаша. У Ольги Николаевны перехватило дыхание. Даже в самых смелых своих фантазиях, которые она только что представляла, она не могла увидеть такую прелестную жертву, какая стояла сейчас перед ней, на пороге. На Любаше была одета только широкая нижняя рубашка без рукавов, доходящая до середины голеней. Эта мешковато висевшая на девичьей фигурке рубаха создавала удивительное ощущение: предвкушение неотвратимой расправы. Она соблазнительно оставляла открытыми гладкие руки, верх груди и шею. Казалось достаточно одного движения чтобы сорвать этот жалкий кусок ткани, и увидеть это свежее юное тело в первозданной наготе. Стыдливо склонив голову набок, девушка беспокойно перебирала руками длинную, доходящую чуть не до колен косу. На хорошеньком заплаканном личике было самое возбуждающее для палача выражение: пугливая покорность. Этот чудный образ романтической жертвы трогательно завершали босые ножки, слегка вульгарной формы, но аккуратные и крепкие, с круглыми молочно-желтыми пятками и плотными пальчиками.
- А это ты? Вернулась? – выдержав паузу, заговорила хозяйка, таким тоном, будто бы и думать забыла о провинившейся дворовой девке. – Ну, что тебе надо?..
Она стояла возле бюро с пером в руке, делая вид, что писала письмо. Сохраняя внешне спокойный и равнодушный вид, она про себя наслаждалась собственным жестоким иезуитством, и с удовольствием наблюдала за тем замешательством, в которое она повергла бедную Любашу. Та растерянно смотрела на княгиню и явно не могла сообразить, что же ей сейчас нужно делать. Барыня молча смотрела на нее, словно ожидая ответа на свой вопрос. Любаша еще гуще покраснела, на глаза выкатились слезы и, увидев, что соболиные брови госпожи сначала удивленно приподнялись, а потом начали грозно сдвигаться, она не выдержала и, упав на колени, завыла.
- Барыня, миленькая, простите меня! Ну, пожалуйста, простите! Не велите меня поро-о-оть! Пощадите меня дурную-у-у-у! – рыдала она, прижимая кулачки к мокрым щекам.
- Ах, да! – будто только что вспомнив, негромко сказала Ольга Николаевна, - Я должна тебя высечь. А что велеть? Велеть я никому не буду – сама высеку. И нечего тут реветь! Не нужно было шкодить.
- Встань! – в команде зазвучал металл: - Видишь банкетку под портретом? Выдвини ее на середину! Ну! Живее!
Глухо постукивая голыми пятками по паркету Любаша торопливо подошла к большой дубовой скамье. Банкетка неожиданно легко отъехала от стены: под тяжелыми ножками был наклеен войлок. Ольга Николаевна жадно следила за каждым движением девки. Ее сердце замирало в радостном предчувствии, когда она разглядывала проступающие через рубашку соблазнительные ягодицы. Ее волновал вид крепких голых рук и ног, открытой в широком вороте спины и затылка, которые ласково поглаживали выбившиеся из косы пряди волос. От тела девушки очень свежо пахло полынью, сеном и полевыми цветами – крестьянки тоже владели некоторыми секретами своей варварской парфюмерии. Когда банкетка оказалась на середине свободного пространства, Любаша вопросительно посмотрела на барыню.
- Дай мне хлыст! – барыня указала на ковер,– Любаша с испугом взялась было за ужасающего вида арапник. – Да не этот! Ниже. Да! Неси его сюда!
Потупившись, глядя себе под ноги, и высоко подняв плечи, дрожащими руками девушка подала своей госпоже орудие наказания. Запекшиеся от плача губы заметно дрожали.
- Ложись на живот и задери рубаху!
Любаша снова жалобно завыла, но подчиняясь приказу, забралась на скамью, проползла на четвереньках до середины и медленно улеглась, вытянув ноги. Глядя, как бедолажка сгорая от стыда, неуклюже заголяется, отклячивая свой аппетитный зад, барыня не смогла сдержать счастливой улыбки, которая, тем не менее, не сулила ничего хорошего.
- Рано, рано ты, моя миленькая, реветь начала. Погоди чуть-чуть, сейчас будет отчего плакать! – ехидно промурлыкала она: - Ну, что? Будешь еще лениться да бездельничать, а? – Поигрывая хлыстом Ольга Николаевна вплотную подошла к банкетке.
- Барыня, миленькая, я больше никогда так не буду! Не бейте меня! Пожалуйста пощадите меня, глупую девку!
“Вот оно!” - промелькнула мысль в голове Ольги Николаевны. Кожаная петелька на конце хлыста коснулась гладкой Любашиной кожи неторопливо заскользила по ней. “Это тело моей рабы и оно принадлежит мне”, - княгиня водила хлыстом по спине своей жертвы, сдвигая рубашку еще выше, по заду и бедрам, по голеням и босым, слегка запачканным ступням. Ее неожиданно охватил страх, и она преодолевала в себе смущение и нерешительность перед первым ударом, ведь ей еще ни разу в жизни не приходилось бить человека. В этот критический момент вся ее похоть, сладострастие и возбуждение куда-то улетучились, а душу наполнили стыд и жалость. Но гордая княгиня не могла проявить слабость перед дворовой девкой, дело зашло слишком далеко. Она, собравшись с духом, подняла хлыст и, зажмурившись, резко, изо всех сил, опустила его на голый девичий зад.
- Йа-а-а-ах! – громко взвизгнула Любаша, и этот визг пробудил Ольгу Николаевну, она широко раскрыла глаза и не отрываясь смотрела на яркую, будто нарисованную, алую полосу пересекающую ягодицы. На самом верху каждого полушария рубец быстро набухал и темнел, делаясь пунцовым. Обнаженное тело девушки напряглось и слегка подрагивало. Руки вцепились в края банкетки так, что косточки пальцев стали совсем белыми. Тонкие ноздри княгини затрепетали, глаза хищно прищурились – она вновь почувствовала злое удовольствие и была готова продолжать свою жестокую игру. Изящная аристократическая ручка теперь уже уверенно сжимала хлыст. Второй удар со свистом рассек воздух и обтянутый кожей прут впился в гладкую плоть. На этот раз Ольга Николаевна во все глаза смотрела, что из этого получится и со сладким трепетом наблюдала, как рядом со старым рубцом появился новый совершенно белый, как он тут же начал вспухать и краснеть, затем багроветь, и только потом раздался вопль еще более громкий, чем первый. Любаша прогнулась в поясе, ноги ее забарабанили по скамейке. Дыхание стало частым и в каждом вздохе слышалось жалобное постанывание.
“Сладко!” - подумала княгиня и, вдоволь насытившись этим зрелищем, принялась методично, с расстановкой пороть Любашу. Хлесткие удары ритмично ложились на дергающееся оголенное тело, оставляя на нем жестокие следы. Крики несчастной слились в оглушающий визг, в котором среди захлебывающихся рыданий можно было разобрать униженные мольбы о пощаде. Рубцы на заду уже сливались в большое радужное пятно с гофрированной воспаленной поверхностью. Из самых темных синих пятен, выступили бисерные капельки крови. Ольга Николаевна даже не заметила, как сама начала постанывать от удовольствия при каждом наносимом ею ударе. Она упивалась видом своей истерзанной жертвы. Больше всего ее возбуждали залитое слезами лицо девушки, искаженное гримасой боли и отчаяния и сжатые лодочками босые ступни: было что-то очень трогательное в их судорожном дерганье и постукивании о деревянное ложе.
- Не-е-ет! Княгинюшка-а-а-а! Миленькая-а-а-а! Нету больше моченьки-и-и-и! Не могу больше-е-е! Пощадидите-е! Ай-я-а-а-ай! О-о-о-о-ы-ы-ы-ы! – Любаша уже хрипела.
Сладкий звон стоял в ушах княгини, Горячая волна поднималась от низа живота прямо к горлу, она чувствовала, что приближается к высшей точке наслаждения и, желая скорее приблизить этот волшебный миг, она все била и била девчонку. Но что-то застопорилось в ней и долгожданное освобождение никак не приходило. Ее рука с хлыстом, взметнувшаяся было для очередного удара, замерла в воздухе. Прерывисто дыша она смотрела на заходящуюся в плаче Любашу и тут поняла, чего ей не хватает для полного счастья. Алексис иногда доставлял ей это восхитительное удовольствие и от этого она всегда очень быстро кончала. “А сейчас это будет еще слаще!” - про себя проговорила она. Бросив хлыст, княгиня еще ближе подошла к банкетке и неожиданно вцепилась Любаше в волосы у затылка, там, где начиналась коса. Под кончиками ее пальцев и ногтями рвались тугие шелковые нити, но она, не обращая на это внимания, грубо приподняла лицо девушки и повернула его к себе. Крепко держа ее барыня любовалась лицом, которое несмотря на слезы и сопли, распухшие перекошенные губы и покрасневший нос, казалась ей изумительно красивым, особенно глаза, сверкавшие бриллиантами слез, повисших на слипшихся треугольничками мокрых ресницах, которые стали похожи на маленькие солнышки. На губах княгини змеилась жестокая усмешка, она наслаждалась испуганным недоумением, которое отразилось в глазах девчонки. Не отпуская Любашину голову, она быстро перебросила ногу через банкетку и ловко уселась на нее верхом, свободной рукой распахнула капот и задрала свою нижнюю сорочку. Теперь лицо девушки оказалось всего в паре вершков от открывшегося, поросшего темным курчавым волосом лона барыни. Та, не долго думая, потянула голову Любаши на себя, да еще сама слегка придвинулась, так что Любаша прямо носом и губами уткнулась в край влажной пещерки. Она инстинктивно попыталась отодвинуться, но железная рука барыни сильно и очень больно потянула ее обратно.
- Не дергайся, а целуй, и еще языком лижи! – Хриплым голосом проговорила Ольга Николаевна. Любаша в ответ только что-то мычала. Тогда хозяйка принялась ритмичными движениями двигать тазом, подтягивая при каждом толчке голову девушки, погружая ее лицо себе между ног. От первых же прикосновений ей стало так хорошо, что она громко застонала. “Вот, вот-вот, сейчас!” - кипело в ее затуманенном дикой похотью мозгу. Но дура-девка только бестолково тыкалась мордой и никак не попадала туда, куда нужно.
- Да не так, дурища! - Княгиня оттянула Любашу от себя, и приоткрыв холеными, в перстнях, пальчиками пухлые складочки внизу живота: - Вот здесь поцелуй, потом сюда лизни, да поглубже! Потом снова. Поняла?
Бедная Любаша смогла только слегка кивнуть. Ее сплошь мокрое личико густо заливала краска стыда, черты лица все еще несли на себе отпечаток перенесенной боли, но в выражение появилось что-то новое, неуловимо похотливое и до того возбуждающее, что Ольга Николаевна тут же снова схватила ее за волосы обеими руками и прижала к себе. На этот раз Любаша все сделала правильно, и едва только ее горячие и влажные губы и язычок коснулись заветных мест, раздался сладострастный стон.
- А-а! …а …а …Аау! – низкий утробный голос вторил толкающим движениям таза и дергающим движениям рук, которые постепенно ускорялись, - а – а –а –а!
Вдруг княгиня запрокинула голову, закатила глаза и, судорожно стиснув руками и бедрами Любашину голову, издала пронзительный визг, который сильно напоминал только что звучавшие вопли наказываемой девушки.
- Ох! – уже своим обычным, но сладким как мед, голосом простонала Ольга Николаевна спустя некоторое время, в течение которого она хранила плотную неподвижность, - Ох, хорошо-то как!
Она отпустила голову Любаши и легко поднялась с банкетки.
- На вот, утрись, - княгиня вынула из выреза платья кружевной батистовый платочек и протянула Любаше. – Можешь оставить его себе.
Любаша скоренько поднялась и оправила на себе рубаху. Прикосновение полотна к иссеченной коже заставило девушку вскрикнуть.
- Иди к Матрене, возьми у нее ключ от подклети для странников, можешь там полежать… Скажешь я приказала… Сегодня можешь не работать… - ворковала Ольга Николаевна, прерываясь между фразами, чтобы грациозно подуть себе в вырез платья, уж очень жарко ей стало. - Вечером придешь ко мне в спальню постель стелить и меня раздеть. Иди.
Любаша низко склонилась было в поклоне, потом, словно спохватившись, шурша босыми ногами сделала реверанс и снова сморщилась от боли. Княгиня весело расхохоталась…
- Зад лампадным маслом смажь! Как подсохнет, в мыльню сходи…
- Ой, мамыньки! Ой, ой, ой, господи! Барыня – матушка! А-а-ах! Княгинюшка, любушка, золотце ненаглядное. Ох, ох, ох! Голубушка, солнышко! А-а-а-а! – Любаша захлебывалась своими причитаниями, - Мамыньки-и-и! Еще! Еще! Еще! Княгиня, солнышко, еще, умоляю!
В тускло освещенной одной свечкой спальне, на барской постели, среди раскиданных пуховых подушек сплелись два обнаженных женских тела. Княгиня, крепко схватив Любашу за талию, зарывалась губами и языком под светлый пушистый холмик ее лобка. Обе сладострастно вздрагивали при каждой следующей атаке.
О-о-о-Ох! – в полный голос взвыла Любаша и тягучая судорога пробежала по ее телу от головы до пят. Она затихла. Ольга Николаевна подняла лицо, мотнув головой, отерла от влаги щеки и губы о золотистые кудряшки на животе своей крепостной и, приподнявшись на локтях, уставилась на Любашу. В прекрасных темных глазах прыгали огненные чертики. На полных губах блуждала плотоядная улыбка, то и дело открывающая ровный жемчуг зубов. Обмершая было от только что перенесенного экстаза, Любаша приоткрыла глаза.
- Ох, как сладко-то! – прошептала она, томно закатывая глаза.
Барыня привстала и ласково, но властно заставила девушку повернуться на живот. Она уселась рядом подогнув под себя одну ногу, ступня другой, вытянутой ноги оказалась возле лица Любаши. Нежная ладошка легонько пробегала по тугому юному телу от горячего затылка вдоль позвоночной впадины, по лопаткам, снова по позвоночнику до двух очаровательных ямочек пониже талии. Пальчик княгини потрогал еще свежие темно синие рубцы на ягодицах. Они уже подсохли от масла но были распухшими и твердыми. Палец пробегал по ним как по ребристой поверхности стирального валька.
- Ну что, рабыня, сладко тебе?
- Ой, барыня-голубушка, уж так-то сладко, так сладко!.. – затараторила Любаша повернув прижатое щекой к простыне лицо к хозяйке.
- А еще хочешь?
- Да как же можно не хотеть этакой-то сладости!
- А ежели сечь тебя буду? – последовал чувствительный шлепок прямо по иссеченному месту.
- Ай! – не удержалась Любаша, но тут же ответила: - Да за это вот самое… Да хоть кажный день секите! За эдакую сласть не жалко! Задница она што – заживет как на собаке!
- А так? – барыня слегка нагнулась и ловко ухватила крепкую, словно каучуковую грудку, больно ущипнула, нащупала твердый сосок и, зажав его между пальцами потянула и стала выкручивать. “Быстро я, однако, освоила роль палача”, - подумала Ольга Николаевна, с удовольствием услышав стон девчонки: “Вернее – палачихи…” “Палачиха!” - еще раз повторила про себя это неожиданное слово – оно ей почему-то очень понравилось.
- Уй! У-ю-юй! – повизгивала Любаша, но как только княгиня отпустила ее грудь жарко зашептала: - Княгинюшка, ненаглядная моя, все-все, что душенька ваша пожелает, делайте со мной, только с глазок ваших ясных не прогоняйте! Только приласкайте хоть иногда! Да я вам, что хотите! Я собакой вашей верной буду! Я буду вам ноги мыть и воду пить, только приголубьте меня хоть еще разок, как давеча!.. – тут она потянулась и схватила босую ножку своей госпожи. Залюбовалась ею, ножка и вправду была чудо как хороша: белая, гладкая, форма – ну точно, как у тех дивных мраморных статуй, что стояли в большом зале. – Да я вам пяточки ваши сахарные чисто-чисто языком вылижу! – И тут она торопливо и подобострастно стала покрывать ступню поцелуями, начав с самого нежного места – там где начинаются пальчики. Ольга Николаевна чуть не задохнулась – так неожиданно и приятно было это новое ощущение. Чуть придя в себя, она вытянула вторую ногу и устроилась поудобнее подложив подушку.
- Мне нравится! Лижи мне пятки, рабыня! Только слезай с кровати и встань на колени, как положено! Вот тут, чтобы мне тебя хорошо было видно в зеркале.
Любаша тут же выполнила приказание и встав на колени в самой унизительной позе долго вылизывала пятки своей госпожи.
- Ох, хорошо! Ладно хватит! – Ольга Николаевна почувствовала что возбуждена настолько, что пора перейти к более существенной части, которая должна завершить это чудное ночное приключение. – Ко мне – ползи на коленях! Я должна поблагодарить тебя за такое удовольствие, – и когда девчонка подползла стуча коленками поближе, на нее обрушились две звонкие пощечины. “Палачиха! Ну, истинно, палачиха!”
– Теперь целуй руку! Ну вот и хорошо! Вот и славно! – барыня нагнулась обняв Любашу за шею расцеловала ее, сперва осушив поцелуями выкатившиеся было слезы, а потом нежно и сладко в губы.
- Залезай скорей сюда! Я буду целовать тебя – там! А ты меня.
Через минуту комнату огласили сладострастные стоны обеих женщин. На них с жеманной полуулыбкой смотрел князь Алексей из портретной рамы.
любит Когда княгиня отъезжала к супругу в Петербург, Любаша села в карету подле барыни, и вся дворня, включая важного мажордома Константин Захарыча, прощаясь с ней называла ее не иначе, как Любовью Савельевной…
http://www.sm-video.ru/

Ответить с цитированием
Источник: http://forum.jenatik.ru/showthread.php?t=2205


Закрыть ... [X]

Статусы про боль в душе Статусы про боль Чем обработать ноги после эпиляции эпилятором

Статусы не делайте больно тем кто вас любит Хобби - стихи, стихотворение, стишки
Статусы не делайте больно тем кто вас любит Цитаты про жизнь Статусы про жизнь
Статусы не делайте больно тем кто вас любит Стихи Галины Воленберг - Статусы
Статусы не делайте больно тем кто вас любит Красивые стихи о жизни - Статусы
Статусы не делайте больно тем кто вас любит Сыночку Cтихи умершим
Палачиха - Jenatik Бородавка на пальце ноги - причины появления и Гомер. Одиссея Доступная детская стоматология (платно) в Тюмени - Альдентис Конкурсы на день рождения FunnyDay Лучшее средство от прыщей на лице. Мой ТОП-10 Как. - Skinfine Нишевая парфюмерия. Экслюзивы и культовые ароматы